Три смерти и Даша (СИ) - Страница 18

— Ничего. Просто, очень редкий случай в моей практике. Понимания, конечно, ищут многие, но, чтобы — не зная о красоте. Да — а… Очень редкий случай. О такой любви многие мечтают.

Женщина взяла Пашу за руку.

— Слушай, а почему ты решил именно отравиться?

— Да, просто хотел заснуть, чтобы больше не просыпаться.

— Все, кто травится, так думают. Только они не знают, что в таких случаях умирают не от отравления, а оттого, что захлебываются собственной рвотой. Ну, что, пойдем? Разболталась я что‑то с тобой.

— Пойдем. Но, меня же не…

И тут Пашу начало рвать. Он наблюдал за этим как бы со стороны, а сам лежал на спине, раскинув руки, и ничего не мог сделать. А ему очень хотелось подняться и что‑нибудь сделать, ведь жить сейчас он хотел, как никогда. "Если я выживу." — подумал он и начал захлебываться.

Тут в комнату вошла Пашина мать — матушка Людмила. Сегодня она вернулась домой раньше, чем планировала. Увидев на полу пустые пачки, она сразу все поняла, испугалась, но не растерялась, а схватила сына за шиворот своими могучими руками (матушка была высокой и полной) и потащила в ванную. Она наклонила его над ванной и стала вызывать "скорую". Когда его увозили, он шептал: "Лейла…Лейла. Лейла!" — а мать сжала кулаки от злости. Потом он слезно умолял реаниматоров откачать его.

Когда "скорая" уехала, матушка постояла немного, собираясь с мыслями, потом захлопнула дверь в квартиру и решительным шагом направилась через двор — к Лейле.

Девушка оказалась дома и, когда открыла дверь, и матушка, уже набравшая в грудь воздуха, чтобы разразиться гневной речью, не смогла ничего сказать, залюбовавшись ею. Девушка была в коротком халатике, не скрывавшем фигуры. Она кротко улыбалась, а глаза ее светились участием. Впрочем, когда она увидела состояние матушки, это выражение лица быстро сменилось тревогой.

— Что‑то случилось, тетя Люда? — спросила она.

— Для тебя — матушка Людмила. Что ты сделала с моим сыном, ты — блудница, дочь блудницы?!

— Я? — опешила девушка.

— Он все время тебя звал, когда его увозили в больницу. Как будто ты не знаешь! Отравился он.

— Теперь — знаю.

Тут матушка, собравшаяся было сказать еще что‑то гневное, вдруг замолчала, смотря куда‑то позади Лейлы, словно бы там появилось что‑то очень страшное.

"Это кого ты назвала блудницей? — раздался дедушкин голос, — Ишь, ты, какое умное слово выучила! А у меня на семинарах двух слов связать не могла! Да, и кто бы говорил про блудницу‑то! Ты сама‑то как себя вела в молодости? А как тебя на факультете звали, помнишь? Да, ты и не обижалась, если мне не изменяет память. Ты по себе‑то людей не суди. Потому ты сейчас и такая праведная, что грешить надоело. Помнишь, что ты мне предложила за экзамен? Мне до сих пор вспоминать стыдно! И… уйди из моего дома, не приставай к моей внучке!"

Матушка и без того перенервничала, а тут ей стало совсем плохо. Все сказанное стариком было правдой. А она старалась пореже вспоминать свое прошлое. Забыв приличия, она крикнула: "Да, пошел ты, старый пень! В гробу я тебя видела!"

"Учил я тебя два семестра!" — отозвался дедушка.

Матушка быстрым шагом шла через двор. Сегодня у нее было слишком много впечатлений. Даже дядя Витя, собравшийся было что‑то у нее попросить, посмотрел на нее и решил, что не стоит.

Тем временем дедушка подошел к Лейле и обнял ее.

— Эх, внученька, вот так всегда: красивая — значит — шалава. А ведь тебе всего пятнадцать. Что же потом‑то будет? Э — хе — хе — е… Ты не слушай никого — это они от зависти. Палкой мне что ли отгонять твоих поклонников? А?

— Дед, а она тоже что ли на филфаке училась?

— Кто?

— Ну, тетя Люда.

— А, эта. Нет. Она с дошфака.

— И откуда ты тогда ее знаешь?

— Да, русский у них вел. Двух слов связать не могла. И слава о ней шла дурная. И не зря — убедился на собственном опыте.

— Ты, что, с ней…?

— Нет, что ты, но она предлагала. А я заставил ее выучить.

— Да — а… Жестоко.

— Не то слово. Я так обрадовался, когда она Димку встретила.

— Димку?

— Ну — отца Дмитрия. Он ее из такой ямы вытащил. Если бы не он — страшно подумать, что бы с ней стало. Вот, теперь и праведная такая, что надоело все. Вот, и осуждает всех.

— Можно подумать, ты ее не осуждаешь?

— Нет, не осуждаю. Никогда не осуждал, всегда жалел. Да и вообще — она — такая страстная мне нравиться гораздо больше, чем все эти амебные верующие девочки. А она теперь имеет моральное право быть праведной. А вообще, внученька, ты на нее не обижайся — ее можно понять: чуть сына не потеряла. Ты, наверное, не помнишь — у них с Димой еще дочка была, только умерла совсем маленькой. Жалко так. Хорошая была девочка. Такая резвушка.

— Дед, ведь он и в правду из‑за меня отравился.

— Ты его что ли отравой накормила? Никто его не заставлял. Сам виноват, что такой дурак.

— Ой, дедуль, ты бы знал, как мне все это надоело.

… Паша лежал в районной больнице. Отец использовал свои связи, и в психушку его не забрали. Мать, отец и братья часто навещали его. Старший брат (священник, как и отец) даже приехал из соседнего города. Он и родители пытались уговорить Пашу обратиться к Богу, но потом сказали, что любят его таким какой он есть, пусть только не оставляет их больше. Паша не обратился, но пообещал больше не травиться.

Лика быстрым, то есть своим обычным шагом, шла домой с работы. Вдруг кто‑то преградил ей путь.

— Лика! Как давно я тебя не видел, — перед ней стоял Саша — ее старый знакомый.